ДОМОЙ
РАCПИСАНИЕ
О ПРОЕКТЕ


facebook
вконтакте
twitter
Классика замолкает и выигрывает

«Три сестры» – спектакль того самого Тимофея Кулябина, что спровоцировал самый крупный театральный скандал года, поставив оперу Вагнера «Тангейзер» в Новосибирском театр оперы и балета так, что православная общественность почувствовала себя оскорбленной и добилась снятия как спектакля, так и директора театра Бориса Мездрича. Сам Кулябин, впрочем, остался главным режиссером драматического театра «Красный факел», где в сентябре и прошла премьера его «Трех сестер».
Слух о спектакле быстро долетел до Москвы и не мудрено: Кулябин является любимцем московской критики, и, несмотря на свою молодость (ему только что исполнился тридцать один год), уже был лауреатом (один раз) и участником (три раза) фестиваля «Золотая Маска». Поэтому в столице его знают, хотя «Тангейзера» мало кто видел. Не удивительно, что зал на «Трех сестрах», показанных в Москве на фестивале «Территория», был полон, хотя спектакль идет более четырех часов, что для рассеянной столичной публики тяжело и непривычно.
Возможно, часть зрителей ждала скандала, поскольку за Кулябиным с легкой руки одиозных журналистов, поддержавших уничтожение «Тангейзера», потянулась слава «провокатора», «эпатажного хулигана, искажающего классику», и даже борца «с государством Российским как с историко-культурным и цивилизационным феноменом» под «лозунгом свободы творчества». То, что в московском Театре Наций без всякого скандала идут два его спектакля, в расчет не принималось (сейчас Кулябин еще ставит в Большом театре оперу Доницетти «Дон Паскуале», но премьера пройдет только в апреле).
Кулябин придумал эксцентричный прием: сыграть спектакль без слов, на языке жестов, который используют слабослышащие. Актеры новосибирского театра, участвующие в спектакле, прекрасно слышат, но они специально учились полтора года, чтобы уметь говорить на языке глухих. Когда идея возникла, Кулябин решил, что ставить будет классическую пьесу. Причем хорошо знакомую. Лучше всего «Три сестры».
Канонический текст Чехова идет бегущей строкой. Все знакомые слова: «Тоска по труде, о боже мой, как она мне понятна!», «О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить!», «В Москву! В Москву!» – появляются на мониторе, но со сцены они не звучат. А то, что стоит за словами: отношения, действия, эмоции - оказывается обнажено.
Очевидно, что Кулябин никакой не провокатор и не революционер. Он серьезный, вдумчивый молодой режиссер, занятый возвращением в театр ощущения правды. Как сделать, чтобы не было мучительно стыдно смотреть на притворяющихся актеров, произносящих чужие слова? Кулябин, как в свое время Станиславский, ищет разные способы включить подлинное переживание, преодолеть привычное соскальзывание в шаблон.
Его постоянный художник Олег Головко придумал декорации: планшет сцены представляет собой план дома Прозоровых, расположение комнат и дверей обозначено мелом, мебели немного —только чтобы обозначить обстановку. Хотя герои пользуются мобильными телефонами и носят современную одежду, ни место, ни время действия не уточняются. Это не барский дом, скорее квартира, видно, что мало места: в одной комнате живет Андрей (а потом к нему присоединится Наташа и Бобик), в других спальнях – Ирина и Ольга, бывшую комнату Маши сдают Чебутыкину, есть еще гостиная и столовая. Так что, когда семья Андрея вырастет, и Наташа
потребует детскую, в комнате Ольге появится вторая кровать, что очень наглядно.
С каждым актом количество людей в доме возрастает, становится все более тесно, менее уютно, в последнем – уже нет ни дома, ни комнат, мебель свалена в углу и прикрыта пленкой.
Но в начале все еще неплохо, есть стол, пироги, чашки, самовар, есть цветы в вазах, есть надежда, что впереди – счастье, Андрей станет профессором, сестры уедут в Москву…
Когда сегодня ставят Чехова, невозможно не думать, что всего через десяток лет современный ему мир, в котором томились его герои, рухнул навсегда. В спектакле Кулябина отчаяние нарастает на наших глазах, сестры – строго по тексту пьесы, с каждым из четырех действий – теряют надежду, реальность последовательно наступает на их мечты и планы. Ольга уже не сопротивляется ни унылой работе, ни мигреням, ни одиночеству, Ирина понимает, что и ей уготован тот же путь, Маша обречена на постылую рутину. Тузенбах убит, Вершинин отправился в Польшу, а потом еще куда-то, где он также будет жаловаться на жену, ухаживать за замужними дамами… Чебутыкин сопьется. Соленого за дуэль разжалуют. Дом отберут за долги. Все кончено. Вам кажется, что я просто пересказываю пьесу? Так в том-то и дело, что смысл пьесы, сто раз виденной, знакомой каждой репликой, вдруг становится совершенно живым, актуальным, потому что я, как впервые, переживаю за персонажей, которых молодые артисты из Новосибирска сделали для меня абсолютно близкими, понятными, узнаваемыми.
Я думаю, так было со зрителями «Современника» -- хотя приемы и приспособления были другими. Но суть та же – когда театру удается вырваться из условных рамок рампы и превратиться в часть жизни, артисты и публика оказываются вместе здесь и сейчас. В этой подлинности и остроте переживания и заключается суть театрального искусства.
Актеры не просто передают смысл текста языком жестов, они и ведут себя как глухонемые. Для того, чтобы их «услышали», им надо привлечь внимание другого – дернуть за рукав, потрогать за плечо, заставить смотреть в глаза. Они активны – и очень сосредоточены. Руки в постоянном движении, жесты энергичны, слов нет, но есть звуки – смех, стон, мычание, стук. Актеры просто вынуждены постоянно оставаться в напряжении, и потому за ними невероятно интересно следить.
Когда Ирина бьется в истерике в страшном третьем акте (пожар, в городе то и дело гаснет электричество, все остались ночевать, спят на полу, доктор пьян ужасно и громко стучит), ее жалеешь, как близкого человека, которому худо, но невозможно помочь. Когда Маша все пытается догнать Вершинина, а ее ловят Ольга и муж, душевная боль кажется физически ощутимой. Ничего не вышло, жизнь, обещавшая быть светлой, осмысленной, радостной, обманула, загнала в тупик.
И только в самом финале сестры вдруг начинают слышать музыку – она «играет так громко». Они – слышат, и это такое невероятное и сильное переживание, что на время заглушает боль. «Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем…» – идет в титрах чеховский текст, а сестры маршируют, наслаждаясь новым ощущением – звука, слуха. Но диссонансом прозвучит привычная чебутыкинская присказка, отбиваемая палкой: «Тара… ра… бумбия… все равно, все равно».
Аскетично отказавшись в «Трех сестрах» от слов, и от музыки, оставив лишь шум шагов, стуки, смех, шуршание и крики, Кулябин будто стер все нанесенное сотней спектаклей за сотню лет, и представил Чехова свежим и современным автором. Собственно, именно это ритуальное купание в кипятке и молоке остраняющих приемов необходимо классическим текстам, чтобы оживать в новой культуре.
Жаль, что нельзя уже посмотреть «Тангейзера»: после чеховского спектакля я поверила, что Кулябин в состоянии придать новое звучание Вагнеру – как бы не походила на каламбур эта фраза, она совершенно серьезна.



Специально для ЛИМ