ДОМОЙ
РАCПИСАНИЕ
О ПРОЕКТЕ


facebook
вконтакте
twitter
Терапия для театра

Моноспектакль «Пушкин: сказки для взрослых…» Клим поставил со свойственным ему вниманием к слову. Тексты «Сказки о попе и его работнике Балде», «Царя Никиты…», «Жениха» звучат полностью. Одна сказка знакома с детства, но поставлена так, будто детям это читать нельзя, две другие – малоизвестные. Клим остается верен себе в экспериментах с границами сценичного и в процессе постановки-исследования неизбежно расширяет их.

Александр Синякович, окончивший Белорусскую академию искусств, работавший в Русском театре Эстонии и не известный московскому зрителю, совершает за два часа почти невозможное. Актеры, которых Клим берет для моноспектаклей, всегда оказываются способными на работу на пределе сил: Ксении Орловой в «Возмездии 12», Наталье Гандзюк в «Поля входит в дверь» (Центр драматургии и режиссуры) удается в одиноком и непрерывном сценическом существовании создавать завораживающее напряжение, искать звук, а находить то, что над ним – энергию, которая наполняет и мгновениями одухотворяет пустоту сцены.

Напряжение есть и в пушкинском спектакле Клима, но претензии на трансгрессию здесь не найти: здесь обнаруживается мистицизм другого рода. На сцене актер крупной фактуры: рост, руки, губы, нос, копна волос. Блестка между бровей, обведенные черным глаза, черные ногти, перстень, красные шаровары, голые пятки – их чернотой он сверкнет, оказавшись на спине. Сверху – то китчевый блестящий пиджак с провинциальной эстрады, то камзол. «Черту во фраке» á la Гоголь ничего не стоит менять одежки – как бы по долгу службы: иногда он кажется князем тьмы, но чаще – гаденьким мелким бесом. Вместе с омерзением ощущается зачарованность гипнотической властью, которую актер обретает над нами: куражисто, без оглядки. Игра ради игры, абсолютное представление, торжество пластической и звуковой формы.

На работе Синяковича – отпечаток импровизационной легкости, но, кажется, актерская свобода здесь – обманка, за которой спрятана жесткая режиссерская форма. Раскрепощение в теле, мимике, интонации, ритме, напевность, местами беззастенчивое разукрашивание текста – артистическое дурачество – будто исполнитель наедине с собой перед зеркалом. Но все-таки он знает, что мы есть, и часто использует нас как безмолвных партнеров. Когда очередной зритель покидает зал, именно к нему обращен текст из «Сказки о попе…»: «За что такая немилость?»

Артист существует энергично, действенно: «играет, дует, плюет...», как один из пушкинских «Бесов». Играючи разводя слово и действие, он обыгрывает омонимию, прямое и переносное значение слов, рождает фонетические каламбуры. Отбросив первый слог от «подворье», тычет в зал – уличает; «глядь» произносит, как нецензурщину, и «с укоризной» сокращает до первых двух слогов.
«Царь Никита и сорок его дочерей» – своеобразный бунт Пушкина против эвфемизмов в области «материально-телесного низа», против традиционного стыдливого умалчивания о нем. То, что в этой сказке саркастично и желчно, в «Женихе» – мягче, в том числе за счет близости жанру романтической баллады. В «Сказке о попе…» же фаллических мотивов совсем немного, но в спектакле они появятся. Так в лироэпосе Пушкина зазвучит раблезианская тема.

Бес в поповской ризе окропляет пространство водой «Святой источник»: конечно, это не черт Игоря Миркурбанова, который в «Карамазовых» Константина Богомолова поет «Я люблю тебя, жизнь», но где-то близко. Вместе с мистицизмом и религиозными перевертышами, с молитвой «русскому авось» все это сливается в атмосферу гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки».
В финале Синякович появляется в белых лосинах и с топором (в «Женихе» – нож, но, в общем, почти по тексту): «Злодей девицу губит, / Ей праву руку рубит» – и понятно, в каком смысле: это очередная пушкинская аллегория «низа», и рука девицы тут не при чем.

В новой работе Клим продолжает пробиваться к очищенному языку, к живому, первородному слову. Есть ряд художников, которые сегодня движутся в ту же сторону, но иными путями: Богомолов – созданием бурлеска из сниженных культурных кодов, Дмитрий Волкострелов – экспериментами с передатчиками и приемниками текста, а Тимофей Кулябин – например, выключением звучащего слова из насыщенной полифонии быта. Режиссура Клима, его сценические создания – в каком-то смысле терапия для театра: чтобы встряхнуть, разбудить, напомнить, что и так тоже можно.


Экран и сцена