ДОМОЙ
РАCПИСАНИЕ
О ПРОЕКТЕ


facebook
вконтакте
twitter
Башня Бориса

Своего первого «Бориса Годунова» Александр Титель, главный режиссер Московского музыкального театра им. Станиславского и Немировича­Данченко, поставил в свердловском Оперном еще в 1983 году вместе с дирижером Бражником и художником Гейдебрехтом. Тот спектакль фактически обозначил начало периода, позже окрещенного «свердловским феноменом». Три десятилетия спустя Титель вновь работал с «Борисом Годуновым» в том же театре.

«Борис Годунов» – вероятно, главная русская опера о власти. В ее многочисленных сценических интерпретациях существует, казалось бы, два основных подхода. Первый традиционалистский, когда главное – это антураж (чаще всего буквально­исторический!), воссоздание примет и деталей. Вот Кремль, вот Грановитая палата, все в натуральную величину, вот костюмы, соревнующиеся в пышности и богатстве, количестве «драгкамней», мехов и метраже тканей.

Есть и другой – как бы актуализирующий. Действие переносят в современные реалии, меняют парчу боярских одежд на джинсы и дорогие мужские двойки, приставов – на ОМОН, корчму на литовской границе – на стойку стрип­бара и так далее. Именно
таким был выпущенный незадолго до екатеринбургского спектакль Грэма Вика в Мариинском театре, карикатурно рисующий разудалую, китчевую Россию скорее 90-­х годов, чем ее современный облик.

В погоне за узнаваемыми деталями, «смелыми» параллелями постановщики порой упускали главное. Опера Мусоргского, основанная на драме Пушкина, конечно, имеет в подоплеке реальные события (хотя, как известно, доказательств причастности Годунова к убийству младшего сына Ивана Грозного не найдено), но повествует она о чем­то гораздо более важном, чем о конкретном эпизоде отечественной летописи. «Борис Годунов» воссоздает некий архетип русской истории, страшный своей неизбежностью и повторяемостью. Власть, Народ, Смута.

Неправедность, нелегитимность верховного правителя и тупая покорность толпы. Интриги царедворцев. Обман и самообман. Смерть как избавление от мук совести... Все здесь сплетено в единый мощный узел. И новый екатеринбургский спектакль ломает множество оперных штампов, как золоченых и псевдоисторических, так и новомодно­ злободневных. Он предлагает совершенно иной вариант сценической трактовки оперы Мусоргского, который можно назвать «метафорическим реализмом». Это не постановка на историческую тему, это антиутопия. В оруэлловском и замятинском ключе.

Спектакль силен не жалкими злободневными аллюзиями, их нет. Он – обобщение и предупреждение. О том, что, может произойти. ...Пространство сцены занято полукружьем разрушенной башни, снаружи и изнутри опоясанной лестницей, которая, как лента Мёбиуса, никуда не ведет. «Башня», она же огромный промышленный объект, проржавевший и бесхозный, будет двигаться по кругу, поворачиваясь к нам то внешней стеной, то «внутренностями», сверкая пустыми глазницами множества дверных проемов. Сценического реквизита – минимум, только для обозначения условного места действия: площадь, келья, трактир, подобие дома. Повторяющаяся в каждой из семи картин деталь –
огромные ржавые бочки. Судя по всему, они пусты: нефть закончилась, труба иссякла, резервуар вычерпан. В постиндустриальном государстве кризис, разруха, голод, предчувствие катастрофы.

Народная масса, в чем­то безлико­узнаваемом, бесприютно слоняется, подгоняемая участковым и полицейскими. Знаменитый плач «Хлеба!» заставит сжаться сердце, и вознесет толпу до высот трагедийного античного хора. Бояре – чиновничья серая стая, славящая царя по бумажкам, готовая любыми способами драться за власть и выдвигающая из своих рядов лидера, будущего правителя Василия Шуйского (Николай Любимов). Его приспешник Щелкалов (Юрий Девин) обращается к народу через тарелку­ громкоговоритель с неожиданно прочувствованной речью. Могучий духом бродяга Варлаам (Олег Бударацкий) – бывший воин, вернувшийся калекой из очередной горячей точки. Хозяйка корчмы (Ксения Ковалевская) – разбитная деваха, которая пытается урвать свой клочок женского счастья в объятьях с недалеким мечтателем – Самозванцем (Олег Полпудин). Два светлых пятнышка, дети Бориса – неутешная Ксения (Ирина Боженко) и юный Федор (Егор Головач). Юродивый (Олег Савка) – скорее вольнодумец, который если и выглядит сумасшедшим, то только в глазах отупело­ покорной толпы. Центр этого круговорота – царь Борис (Алексей Тихомиров), внутренне надорвавшийся и сломленный, как могучее
дерево, готовое рухнуть. Он и умирает, согнувшись в три погибели в самом низу, под лестницей, не преодолев ее крутых подъемов, не справившись с непосильным бременем.

О музыкальном качестве спектакля скажем особо. Можно только предположить, каких трудов стоило Михаэлю Гюттлеру проникнуться жестким, колючим, «анти­оперным» духом настоящего Мусоргского, но ему это удалось. Сколько горького подтекста в самых известных, казалось бы ликующих и бравурных эпизодах: в триумфальном звоне колоколов слышится тревожный набат внутренней совести Бориса, а разудалая песнь Варлаама «Как во городе было, во Казани» звучит с окаянным вызовом и болью. Абсолютно нова музыкальная трактовка Юродивого. Свои знаменитые реплики­обвинения он не пропевает сладким, дребезжащим а-ля Козловский тенорком, а в исступлении и гневе бросает в лицо власть предержащим.
Все сольные партии, все сцены и реплики хора (хормейстер Эльвира Гайфуллина), абсолютно все спето и проинтонировано с особой отчетливостью. Высоких литературных достоинств либретто (Пушкин и сам Мусоргский) явлено как на хорошем драматическом спектакле. Артисты не ноты озвучивают и не мелодии вокализируют, а произносят важнейший в своей значимости музыкальный текст. Ясно, что это особая установка, которая только и дает возможность приближения к жанру вожделенной Мусоргским музыкальной драмы. Правда, нельзя сказать, что сопротивление материала (в данном случае – славянизмы и архаизмы) полностью преодолено. «Неумолим боярин», «дьяк думный», «смилуйся», «вот едет ён» – временами режут слух, вступая в контрапункт с происходящим на сцене. Но это не главное. Суть в том, что на екатеринбургской сцене впервые за многие годы появился спектакль умный, небанальный, заставляющий размышлять как о
крутых зигзагах российской истории, так и о пророчествах, на которые способны только серьезные художники.



Специально для ЛИМ