ДОМОЙ
РАCПИСАНИЕ
О ПРОЕКТЕ


facebook
вконтакте
twitter
Непроговоренное

Режиссер Минусинского драматического театра Алексей Песегов в спектакле «Колыбельная для Софьи» вновь погрузил нас в тему женской судьбы, звучащей трагическим вопросом: а можно ли оправдать убийство, совершенное ради любви, семьи, надежды на счастье? Вариации этой темы уже звучали в его получившем большое признание спектакле «Наваждение Катерины» по «Леди Макбет Мценского уезда» Н. Лескова, и в известной постановке «Василиса Мелентьева» по А. Островскому.

«Колыбельная для Софьи» по повести Евгения Замятина «Наводнение» наступает на зрителя с разных сторон: есть здесь и криминально-детективный сюжет, и любовный треугольник мелодрамы, и трагическая развязка. В центре – семейная пара Трофима Иваныча и Софьи. Семья эта неполная, в ней нет детей, а значит, нет и надежды на будущее. Мечтая о ребенке, Софья берет в дом сироту Ганьку, но вместо желанной полноты материнства получает соперницу. В финале Софья убивает молодую любовницу мужа.

Эта повесть, написанная в 1929 году, в зрелый период творчества писателя, стилистически и композиционно чрезвычайно выверена. После прочтения остается внутреннее звучание фраз и слов, а конструкция конфликта и развитие истории поражает многозначностью мотивов – христианское перерастает в языческое, бытовое оборачивается потаенным, стихийное выступает как управляющая сила. Мощный психологический сюжет даже как будто просится на сцену, но с одной лишь поправкой: как развернуть этот объем в сценическом действии с той же авторской скупостью, простотой, как и у Замятина?

Этот классический для русской литературы сюжет о преступлении и наказании режиссер Песегов вводит в театр, используя всего несколько десятков слов, психологический жест и визуальный монтаж. Такой метод берет свое начало в опытах безмолвного психологизма «новой драмы» позапрошлого века, философия которого представляется известной формулой: «люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни».

Нынешнее возвращение к идее «театра молчания» дает потрясающий эффект оживления классического текста через отказ от произнесенного слова в пользу психофизиологического проживания внутренней речи. Так случилось с новосибирскими «Тремя сестрами» Тимофея Кулябина в «Красном факеле». То же в «Колыбельной для Софьи».

Заявленное в последнем случае безмолвие абсолютно предопределено – герои этой истории не проговаривают возникающие проблемы и страхи. Но именно эти непроговоренности возвращаются ужасами извращенной измены и убийства. А все потому, что они просто не привыкли обсуждать наболевшее и даже не способны к такому обсуждению. И тоскующая Софья, и ее невозмутимый муж, и лукавая Ганька подчинены скорее биологическому, иррациональному ритму жизни, который остается вне слов. Этот ритм чутко улавливается и переплавляется в постановочную ткань спектакля последовательной визуализацией рассеянных по замятинскому тексту ясных и психологически наполненных сцен. Вот схватилась за подол Софья (Ольга Смехова), в немоте открывая нам больную истину: «Нет, не будет, не будет детей!». Вот она моет Ганьку, словно дитя, но сквозь простыню-перегородку просвечивают контуры совсем уже не ребенка, а оформившейся женщины. Вот бреет бороду Трофим Иваныч (Игорь Фадеев), вместе с ней снимая с лица приготовившуюся взять свое старость. Вот любуются собой Ганька (Дарья Савинова) в Софьиных сережках, в то же время примеряя роль возлюбленной хозяина дома...

Так постепенно, но целенаправленно, эпизод за эпизодом складывается история, – и она сжимается в точке открытия страшной измены мужа и падчерицы. И снова, как будто научившись понимать без слов, слышишь внутренние вопрошания героини: Кто же она теперь? Приживалка, тень прежней жизни, забытое лицо из прошлого. Лишь упертым в дно тарелок взглядом, сжатостью фигуры, автоматизмом будничных движений актриса Ольга Смехова передает полную безысходность судьбы Софьи, отчаянную ненужность ее существования в новой семейной паре...

Как контрапункт этой скупости в спектакле существует музыка (Ирина Белова, Евгения Терехина). В ней много, иногда до чрезмерности, драматической эффектности, она заполняет собой безмолвное и бесцветное пространство, и в противовес геометричности и функциональности среды (художник Никита Сазонов) это ощущается как стихия. Музыка – внешняя действенная сила этой реальности: ее лейтмотив звучит мягко до начала спектакля, затем постепенно и настойчиво, все с большим надрывом погружает в глубины внутреннего мира персонажей, – так, начинаясь, словно небольшой стремительный ручей, она перерастает в бурный поток, где ее фортиссимо и есть то самое наводнение. Именно оно – другая точка, которая ослабляет страшные силки предательства, сковавшие Софью. И уже после него – совершенно исчезает ее аморфность и безучастность, – чтобы подтолкнуть к разрешению своей участи.

Сцена убийства – еще один скупой пластический эпизод: вот, сидя на корточках, широко раздвинув круглые колени и подняв платье, Ганька колет щепки, чтобы растопить печь к приходу Николая Иваныча, вот Софья молча наблюдает за ней и берет топор – затем темнота и глухой звук. Но в элементарной констатации событий, в непредвзятой фактологии вдруг происходит странный сдвиг восприятия – своего рода присвоение внутренней речи героини, которую нас так ловко научили распознавать и слышать на протяжении всего спектакля. А в импульсивной Софье совершенно нет жалости к разгульной, пропащей девчонке Ганьке, есть только инстинктивная жажда вернуться к прежнему укладу жизни, семье, надежде на счастье – пропеть свою колыбельную.

И в этой игре с нашей способностью присоединиться к лирическому «Я» на каком-то бессознательном уровне и отказываться от назидательности, кажется, главный посыл Алексея Песегова. Режиссерски виртуозно выстроенная для зрителя ловушка демонстрирует противоречивость человеческого сознания, которое в умелых руках сдается под напором психологических манипуляций. Нет, не раскается замятинская Софья, подобно другому петербургскому герою, и только в пылу горячки произнесет речь-признание. А вопрос «можно ли оправдать убийство ради надежды?» в данном случае так и повиснет страшным и неразрешим противоречием, впрочем, как никогда, актуальным.


Специально для ЛИМ