ДОМОЙ
РАCПИСАНИЕ
О ПРОЕКТЕ


facebook
вконтакте
twitter
Воронка памяти, или Семейный портрет в интерьере эпохи

Тихо падает снег. Кружит и падает. Снег не настоящий: он не мокрый, не липкий — бумажный, салфеточный, вырезанный специально к Новому году. Он не тает — осыпается белой стружкой, образуя целые груды прямо здесь, в комнате. В комнате — старые, подкопченные от вечной перетопки и недобелки стены (сценография — Евгений Лемешонок). Высокие потолки. Слишком высокие: рукой не дотянешься, не коснешься верха — чистое небо. Такое же серое, как эти стены, как вообще петербургское небо в зимнюю пору. На стенах — там и сям — детские рисунки: птицы. Не волшебные синие птицы Метерлинка — обыкновенные вороны. Тихо кружит юла. Жужжит. Завораживает. Гипнотизирует. Возвращает к истокам. Ее образ, напоминая о детстве, манит в то время, когда деревья были большими, оглобли казались неподъемными, лошади громадными, страшно фыркающими, почти инфернальными существами; когда мир существовал на стыке сказки и были, сна и реальности; когда не нужны были слова — хватало фантазии и воображения. И весь этот мир детской жизни — с ее радостями и печалями, восторгами и страхами — остался здесь, в утлой, но уютной комнате, где на одного старину Хэма, чей портрет «в бороде и свитере» чинно висит на стене вместо иконы, приходятся три поколения женщин. Им посвящен роман Елены Чижовой «Время женщин»; о них же — одноименный спектакль Алексея Крикливого.

Автор инсценировки (тот же А. Крикливый) бережно отнесся к литературному первоисточнику. Текст объемом почти в двести страниц он равномерно поделил между пятью героинями: младшей Сюзанной-Софьей (Марина Бабошина), от лица которой ведется повествование, ее матерью Антониной (Ольга Солдатова) и тремя бабушками: Ариадной (Элеонора Кремель), Евдокией (Наталья Василиади) и Гликерией (Валерия Прокоп). У каждой — свой голос, характер, привычки и повадки; свое пространство и время; своя функция; свой неповторимый ритм.

Сюзанна — так нарекает девочку Антонина, дабы уже с детства возвысить дочь над серостью и обыденностью советской жизни, привнести элемент чуда самим именем, — начинает действие. Медленно, печальным голосом покинутого ребенка Сюзанна рассказывает о холодной питерской зиме, о единственном детском воспоминании, как лошадь везет на оглоблях гроб, а в гробу — мама. Снег хрустит, вокруг все гудит, кружится юлой голова. Странное, полупьяное, полурастерянное ощущение. Тоскливо. Делясь этим впечатлением, актриса ежится, кутается в вязаный кардиган, поправляет
пояс. Но не замыкается в себе, не уходит в пассивность воспоминания и сожаления. Погружая зрителя в условное присвоенное прошлое Сюзанны, она параллельно выстраивает его: убирает все ненужное, второстепенное, вносит портрет Хемингуэя, включает телевизор, выдвигает на середину комнаты стол — средоточие и центр коммунальной жизни. Хаос преображает в космос. Вот оно — пространство ее детства, где из крана капает холодная вода, а на кухне пахнет настоящим луком, который режет мама. Еще немного отмотаем время назад, и появится сама мама.

Антонина в исполнении Ольги Солдатовой не входит и не вбегает — впархивает на сцену. На ней потертое от времени пальтишко; черные валеночки — серых и мягких уже не делали; на голове — платок. Сбросив все, она остается в клетчатом платье, единственном прижизненном наряде. Другое ей суждено надеть только в день свадьбы, почти перед самой кончиной.

Едва появившись, она тут же начинает строгать лук, обжаривать его на маргарине, не найдя постного масла; мыть посуду; замачивать и стирать белье. Мимоходом, как бы невзначай, она рассказывает о первой любви с Григорием, о появлении Сюзанны, о том, как осталась одна с дитём на руках.
Быстро, вскользь, по касательной о мужчине, потому что основное здесь: в этих четырех стенах.

Антонина в романе Елены Чижовой ответственна за обеспечение причудливо-странной, собравшейся вдруг, слишком женской семьи. Эту же функцию она сохраняет и в спектакле. Денег добыть на лечение дочери (Сюзанна не говорила до семи лет); молока принести; картошки закупить на всю коммуналку; пирожков к празднику настряпать или блинков испечь — все по части Антонины. Она и бегает от одной точки к другой, прыгает, не щадя себя — вот и не выдерживает, надрывается, заболевает. Почти весь второй акт Антонина лежит за шторкой. И время замедляется. Полнота и стремительность жизни уступают место вялотекучести болезни. Не хватает хозяйки, ее легкого дыхания, прозрачного голоса, скорой руки, готовой в любое время выдать, что попросят Сюзанночка и бабушки.

Антонина Ольги Солдатовой выписана не маслом — акварельными красками. Даже имя кажется в сочетании с получившимся образом непомерно тяжеловесным: она больше Тоня. «Тоня» — два легких воздушных слога. Скажешь, точно выдохнешь. Настолько все в ней эфемерно и органично. Вроде надо показать тяжелую жизнь матери-одиночки, работающей на заводе, да еще и часто берущей сверхурочные — какая тут легкость? Откуда? Но единственное, что выдает чрезмерную усталость, накапливаемую годами непрерывного труда, — глаза. Но и то — без тоски. Нет в них неизбывности печали. Грусть — да, хотя и она готова смениться неподдельной радостью от успехов дочери, от рассказов бабушек, от полученных на день раньше восьмидесяти рублей.
Старшее поколение женщин представлено тремя женщинами в черном: Гликерией, Евдокией и Ариадной. Эти хранительницы мира вяжут, шьют, вышивают; плетут нить судьбы, занимаясь воспитанием ребенка, формируя ее как личность. Каждая — на свой лад. Ариадна, бывшая учительница, осваивает с Сюзанночкой французский. Развивает способность мыслить абстрактно, видеть мир не обыденно — преображенно, оценивать предметы как художник. Элеонора Кремель создает образ строгой, но справедливой женщины, всегда собранной, подтянутой, невероятно благородной. И это благородство читается во всем: в аккуратно собранных в пучок волосах; в строгом взгляде и чуть приподнятом вверх подбородке; в скупых, но отточенных жестах. Ее манера одеваться — на героине шуршащая с шелковым отливом черная юбка в пол и накинутая на плечи шаль — выдает особу дворянского происхождения.
Гликерия и Евдокия не в пример проще: типичные бабушки — близкие, родные, теплые. Одна чуть ворчливее, другая подобрее и душевнее. Но обе одинаково уютные: так и хочется к ним прижаться, обогреться душевным теплом, набраться ласки и неги. И это притом, что у каждой за плечами — непростая судьба, сломанная жизнь, исковерканное прошлое: ни родственников, ни родных; ни мужа, ни детей. В целом свете — никого.
Только эта вот соседская немая девочка, ставшая такой родной.

Создавая инсценировку романа Елены Чижовой, Алексей Крикливый сохраняет мотив двоемирия. В спектакле, как и в книге, сложная пространственно-временная структура: время делится на «сейчас» и «тогда», на настоящее и прошлое, где прошлое предстает в форме полуправды-полумифа. Однако и внутри самого прошлого есть свое деление на реальное и вымышленное. Молчаливая Сюзанна-Софьюшка сочиняет сказки: так ребенку проще отгородиться от странностей и особенностей советской жизни, расцветить серые однообразные будни. Девочка живет параллельно в двух пространствах, на каждое из которых — по имени: она – Сюзанна для реальной коммунальной квартиры и Софья — для бесконечных историй про птиц, золушек, ад и рай.
Постепенно границы, разделяющие миры, становятся тоньше, дистанция нивелируется: мама уходит в мир иной. Смерть Антонины режиссер обставляет не как трагедию — как путешествие, возвращение в молодость, к первой любви Григорию, с которым, там за прозрачной дверью, где господствует не серо-земляной-небесно-голубой и падает не снег — лепестки цветов, царит вечное лето, единение, счастье и покой. В потустороннем мире влюбленные, наконец, обретают друг друга, и в этот раз — навсегда. Вполне сказочный финал.

Алексей Крикливый максимально сглаживает, нивелирует советскую, общественную составляющую; выносит «коллективный разум» за скобки. Его история — история частностей, индивидуальностей, личностей. Каждая из представленных женщин — единица, важная, цельная и ценная сама по себе. Даже те мужчины, что появляются: Григорий (Игорь Костин); наивный идеалист и романтик доктор Соломон Захарович (Валерий Алексеев); расчетливый и одновременно нелепо-недотепистый ухажер, будущий муж Антонины Николай (Олег Теплоухов), существуют где-то на периферии.
Подлинное время женщин: не бабье царство — матриархат. Даже музыка, звучащая в спектакле, принадлежит роду femininum: три песни, и все — Алины Орловой.

Кружит юла. Вращается вокруг своей оси, тихонько поскрипывая. Тихим потухшим голосом Сюзанна, в крещении Софья, ставшая художником, рассказывает уже не о похоронах матери — об уходе любимых бабушек. Под этот ее убаюкивающий голос, под хрустальное пронзительное «Летели облака...» Орловой появляются все участники действия, молча усаживаются за стол, накрытый белой камчатной скатертью, являя портрет не семьи — целой эпохи.

А снег продолжает кружить. Уже не бумажный, но еще не настоящий — нарисованный, скользящий по экрану-окну, что отделяет этот придуманный Еленой Чижовой и Алексеем Крикливым мир от подлинного, того, что за сценическими окном, за стенами Александринского театра. Однако стоит покинуть стены, выйти на улицу, и на ней — тоже снег, но уже липкий, холодный, обжигающий руки. И такое же липкое, холодное, обжигающее одиночество. Бремя не советской — современной женщины...




Петербургский театральный журнал, 2015, No 1 (79)