ДОМОЙ
РАCПИСАНИЕ
О ПРОЕКТЕ


facebook
вконтакте
twitter
Трагедия Эммы

Спектакль «Мадам Бовари», поставленный Андрием Жолдаком в небольшом пространстве петербургского театра «Русская антреприза имени Андрея Миронова», продолжает тему умножения образа, которая возникла еще в спектакле «Москва-Петушки» (Театр-фестиваль «Балтийский дом», 2010).
Тогда были два Венички: иррациональный, величавый, похожий то ли на богатыря, то ли на Льва Толстого (Владас Багдонас) и вкрадчивый, лебезящий, до противности разумный (Леонид Алимов). Еще одна тема, которую исследует Жолдак из спектакля в спектакль —
трагическое предопределение героя. Именно он возникает в опере «Евгений Онегин» (Михайловский театр, 2012) и в драме «Анна Каренина» (Городской театр Турку, 2010).
Наконец, к теме дискретности времени режиссер обращается в «Вишневом саде» (Городской театр Турку, 2012), где временное расслоение оказывалось принципиально важным. Артисты XXI века вынуждены были играть текст, написанный в начале ХХ века. Физически они старались воспроизводить на сцене в точности все действия, что указал им режиссер. Однако внутренне оказывались далеки от первоисточника. Невозможность идентифицировать себя с героем и одновременно запрет на право быть собой рождало ощущение трагического несоответствия между настоящим и прошлым, между Я и Другим. Актриса Альма Пойсти, игравшая в «Вишневом саде» Аню, выходила к зрителям растрепанная, без грима, в простом коротком платьице, и, плача от боли, зачитывала «Письмо к актерам», написанное Жолдаком на репетициях «Вишневого сада»: «Наше желание текста минимально... Наша психика на репетиции соответствует ... стандартам: думаем одно, делаем другое, говорим третье». Будь внутренне актер монолитен, ему, глядишь, и удалось бы воплотить замысел создателя, а так — всего лишь очередная старательная имитация Чехова. Закончив монолог, Пойсти надевала костюм Ани и продолжала играть «в классику».

Все эти темы возвращаются в «Мадам Бовари». Жолдак меняет место действия флоберовского романа, перенеся ход событий в межпланетное пространство (в начале спектакля боги решают, в кого бы вселить бациллу любви), раздробив его на несколько временных пластов; Эмм Бовари — тоже бесконечное множество. Формально в программке заявлен дуэт: Эмма из французского прошлого и Эмма — наша современница, живущая в Петербурге. На поверку — это дамский квартет в рифмующихся черно-белых платьях, в котором есть еще дочь Берта и служанка Настази, олицетворяет саму природу женщины в ее многослойности и принципиальной непознаваемости. Четыре в одной. Телесная Эмма Елены Калининой — классическое проявление страсти и желания, почти романтическая жажда чувств. Хрупкая и андрогинная Эмма Полины Толстун — копия Бовари с поправкой на моду XXI века. Смешная, немного шепелявящая Настази Полины Дудкиной — домовито-хозяйственное проявление женского начала.
Берта Лизы Фурмановой, которая уже в детстве – копия матери, — символ бесконечно повторяющейся истории. Собственно, они все — лишь символы, пунктиром намеченные линии, расползающиеся в бесконечность. Не сосчитать белых дверей, ведущих в темную комнату любимицы Флобера, несть числа мадам Бовари: у каждого – своя Эмма.
Герои постановок Жолдака последних лет существуют и вместе, и отдельно: одна судьба, пространства — разные. Объединение возможно в смерти, но не в фабульной, когда веничек ведут на закланье, или когда эммы, не справившись с действительностью, глотают белый порошок, а в смерти тотально-театральной в ее жолдаковском понимании.
Театральная смерть предполагает готовность актера к акту жертвоприношения. Спектакль, по мысли Андрия Жолдака, знатока древнегреческой трагедии, поставившего «Медею в городе» (театр «Фольксбюне», 2005), «Федру. Золотой колос» (Государственный театр наций, 2006), «Москву. Психо» (Школа современной пьесы, 2008), и есть растянутое во времени дарение артиста себя зрителю.
Здесь работает довольно хитрая система отношений, которую «украинский европеец» регулярно озвучивает на лекциях и мастер-классах. Сначала — в процессе кастинга и репетиций — режиссер охотится за нужными ему актерами, а те выступают в роли жертв, то есть управляемых тел или попросту дрессированных домашних животных («Актер — моя партитура... моя собака», — нередко заявляет Жолдак). Затем обученные, готовые к
представлению (читай: одухотворенные), эти «жертвы» сами становятся охотниками, но не за режиссером — за зрителем. Условно хищническое начало, однако, не снимает наличия жертвенной природы. Актеры Жолдака — субъекты и объекты одновременно. Завлечь и поймать публику они могут лишь одним способом – отдав, подарив себя самого. Таким образом, спектакль и есть смерть артиста в процессе игры, отказа от собственного Я, перерождения в Другого, и дальнейшее воскрешение в сознании зрителя: чем убедительнее актер умирает, растворяясь в герое, тем убедительнее он возрождается как личность. В этот момент артист – уже не просто управляемое, обученное режиссером тело, но подлинный художник, обретший гармонию, соединивший душу и тело.
Бовари Калининой умирает долго и подробно. Изначально предполагалось, что спектакль будет идти девять часов, и почти в режиме реального времени мы будем следить за агонией любимицы Флобера. Но и четырех с небольшим хватает, чтобы понять весь ужас и невозможность счастливого финала, ощутить отсутствие всякого контакта Эммы с окружающим миром. И Бовари XIX века, живущая неподалеку от Руана, и петербурженка Бовари из XXI столетия, способные любить, отдавать всю себя другому, оказываются одинаково ненужными. Их страсть до чувств оборачивается ненавистью к жизни. Весь второй акт – череда не-встреч с предполагаемыми любовными объектами, отдаление, уход сначала в себя, затем – в инобытие. Эмма Полины Толстун протягивает банку с мышьяком Эмме Елены Калининой, и та жадно поглощает белый порошок: единственное светлое пятно на темном фоне ее последних сорока дней, проведенных в молчании и полном отрешении. Она корчится в муках, исходит судорогами и гибнет. А героиня Толстун окончательно превращается в робота: она не глотает яд, но готова перезарядить оружие и застрелиться. Так трагически уходит все живое, объемное, оставляя после себя лишь плоское, одномерное. Нет ни Эммы Бовари, ни ее последовательницы. Есть вынесенная на середину сцены работающая стиральная машинка, чей черный диск тихо вращается, намекая на возвращение всего и вся на круги своя.


Специально для ЛИМ