ДОМОЙ
РАCПИСАНИЕ
О ПРОЕКТЕ


facebook
вконтакте
twitter
Уральцы познали россиниевскую легкость

В новой постановке Екатеринбургского оперного театра монахиня, паж и графиня сливаются в любовном экстазе

29 февраля музыкальный мир отмечал 55-ый день рождения Джоаккино Россини. По «нормальному» летоисчислению маэстро исполнилось 220, но високосный день сильно скостил число законных юбилеев, выпадающих на его долю.
В нашей стране центром торжеств оказался Екатеринбург. Как ни странно, в провинциальном театре, где, по словам директора Андрея Шишкина, всегда ходили стабильно только на русскую народно-эпическую классику, все билеты на шесть представлений никому не известного «Графа Ори» раскуплены.
Андрей Шишкин рассказал, что авантюрная идея поставить в столице Урала нечто западное, легкое и комическое возникла как раз благодаря преобладанию мощных русских премьер: нынешний сезон начинался с «Князя Игоря», а следующий, 100-ый, откроется «Борисом Годуновым». «Граф Ори» был предложен режиссером постановки, москвичом Игорем Ушаковым. Опера не ставилась в России с 1838 года, и нотный материал пришлось добывать в Германии. Еще один «прыжок в неизвестность» касался языка: Россини писал «Ори» для Парижа, так что уральцам впервые в истории театра пришлось петь по-французски.

И хотя к прононсу претензии предъявить можно, но в целом авантюра — наперекор всем ожиданиям — удалась. Спектакль вышел легким, раскрепощенным и довольно стильным. Точный и не страдающий самовлюбленностью дирижерский жест Павла Клиничева обеспечил такую степень синхронности происходящего на сцене и в яме, какую редко услышишь в Большом и даже в Мариинском. Граф Ори (Дмитрий Трунов), графиня (Наталья Мокеева) и Паж (Надежда Бабинцева) выдержали испытание и колоратурами, и регистровыми крайностями, которыми чреваты партитуры Россини. Трунову приходилось не просто брать верхнее до пару раз за спектакль (как это бывает в «нормальном» романтическом репертуаре), а постоянно работать на границе первой и второй октав. Его легкий тенор, слегка терявший объем на самых верхах, все же блестяще справлялся с изысканной вокальной пыткой, задуманной Россини.

В местной газете художник Алексей Кондратьев и костюмер Ирэна Белоусова долго доказывали преимущества разделения двух этих профессий. Сцена доказала обратное: качественные и по-своему стильные декорации почти никак не соотносились с происходящим на сцене и с одеяниями героев. Но и это не сильно мешало — благо что декорации были не слишком подвижны, а на сцене происходило многое.

В благословенной Турени живут одни женщины, ибо мужчины под знаменами крестоносцев ускакали в Палестину. Дамы делают все сами — охотятся, пилят огромные бревна, рыбачат. Рядом с ними лишь небольшая шайка мужчин-бездельников, которым нечего делать, кроме как пить вино и приставать к прекрасному полу. В общем, вполне прозрачный намек на будни современного мегаполиса.

Добиваясь признания графини де Формутье, граф Ори переодевается сначала в святого отца, затем в монашку. Россини любил заигрывать с церковью: наверное, срабатывала генетическая память итальянца о папессах и святейших оргиях. Собственно, вся опера об этом: как легко и естественно уживаются в нас официальная мораль и природная «аморальность». «Граф считает нужным предупреждать жену о своем возвращении: внезапная радость может быть опасна» — эту проходную ремарку хочется назначить эпиграфом оперы. Во всех, кто дышит — в святых отцах и благородных графинях, в пропойцах и монахинях — живет жажда, скажем так, тактильного контакта.

Эту идею Ушаков блестяще проводит в кульминационном трио из второго акта. Граф, переодетый монашкой, думает, что пристает к Графине, а на самом деле обнимает собственного пажа. Про гендерные различия приходится забыть: в этом мире нежность монахини к своей патронессе, приставания кавалера к красавице и ухаживания графа за своим пажом едва ли не равноправны. Ушаков наполнил протяженную сцену виртуозной работой шести рук. В какой-то момент это «лапанье» в сочетании с дивной музыкой перестает быть веселой скабрезностью. Оно становится смыслом милого и по-своему гармоничного мира, в котором люди с итальянской страстностью хотят ощущать друг друга и при этом умудряются не нарушать строгий «общественный договор».

Именно поэтому в финале все остаются довольны, хоть граф и уходит ни с чем. Счастлив остался и Россини. «Соно феличе», — на чистом русском объявил густо загримированный под композитора актер, слушавший оперу из ложи. Актеру, правда, сильно не доставало россиниевских килограммов, зато достался полноценный букет от суетливой капельдинерши.



Известия