ДОМОЙ
РАCПИСАНИЕ
О ПРОЕКТЕ


facebook
вконтакте
twitter
Париж, которого нет

«Я вспоминаю о Париже, в котором никогда не был. В этой балке — и о Париже! Это на каком-то другом свете… И есть ли этот Париж? Не исчез ли и он из жизни?» Это слова из «Солнца мертвых» Ивана Шмелева. В его страшной прозе о гражданской бойне Париж — «призрачный город», которого нет. Пропал, растворился. Весь прежний мир исчез. Неужто Париж мог остаться?..

«А есть ли он, этот Париж?» — этот вопрос задавали себе русские писатели, русские артисты и вообще все русские люди, которые прочитали хоть одну французскую книгу или увидели хоть один французский фильм. Что этот проклятый Париж делал с нами — душу переворачивал. Хотелось его увидеть до боли, до скрежета зубовного. Увидеть — ну и умереть, по известной всем формуле. Наверное, он олицетворял какую-то совсем другую жизнь, которая казалась такой невозможной, что ее как бы и не было вовсе.

Об этой несбыточной мечте советского человека сыграл свой моноспектакль «Хочу в Париж» Евгений Наумов (Нижневартовск, Городской драматический театр) на российском фестивале «Монофест» (Пермь). Спектакль стал лауреатом первой степени. И когда председатель жюри Павел Руднев вместо названия спектакля засвистел начало знаменитой французской мелодии, зал сразу узнал и зааплодировал.

Режиссер спектакля Вячеслав Зайчиков и Евгений Наумов выбрали для работы ранний рассказ Михаила Веллера «Хочу в Париж!» Поскольку Зайчиков замечательный театральный художник, то он спектакль и оформил. Такое случается редко. Моноспектакль, как правило, жанр бесхозный. Артисту трудно найти режиссера, но еще труднее — художника-сценографа. Здесь все сошлось. В нижневартовском Городском театре вообще давно воспитан вкус к камерной сцене и моноспектаклям. А Евгений Наумов — из тех редких артистов, которые имеют право на соло.

Этот спектакль играется с помощью трех табуретов разной высоты. С помощью серой ровной стены (не будем объяснять метафору?), с помощью пустого светлого квадрата, в котором никакой Париж не вырисовывается. С помощью иногда открываемой двери, за которой брезжит какая-то другая жизнь. Ну и еще с помощью гитары… Вот, пожалуй, и все. Хотя нет. Это перечисление предметов ничего не объясняет.

Жизнь начинается, когда выходит артист. Он рассказывает, играет, проживает вполне советскую историю о том, как мальчик увидел в кино «Трех мушкетеров» и заболел болезнью, которая по-русски (странно?) называется ностальгия. Провинциальный мальчик из богом забытого городка заболел тоской по родине. По той родине, которую он выбрал себе сам. В течение часа с небольшим Евгений Наумов вместе с героем Дмитрием Кореньковым прожил целую человеческую жизнь, обычную жизнь советского человека. Школа, ПТУ, армия, техникум, фабрика, женитьба, квартира, дети, тоска, пьянство, пенсия… Но в этой серой обыденности у его героя была Франция. Мечта о луковом супе и о лягушках, о пене женских кружев и о парижском шике. О песнях Монтана, Азнавура и Дассена. И, конечно, о мушкетерской чести, ведь с нее все и началось. Один за всех — все за одного!

Потрясение от фильма, а потом от книги привело к тому, что человек всю жизнь мечтал о Париже. Он узнал об этом городе все. Наверное, это только советские дети так зависели от прочитанных в детстве книг. Кроме книг ведь ничего не было. Кино только изредка. И мы, читающие дети советской страны, были ударены любимыми книгами, как электрическим током. Кто-то бредил Испанией. Кто-то — Италией. Кто-то на всю жизнь полюбил негров, оплакав бедного дядю Тома. Поехать никуда было нельзя. Потому что мы были в одном лагере, а все эти чудесные страны — в другом.

Спектакль получился смешной, печальный, а в финале трагический. Наумов легко устанавливает контакт со зрителями. Они подпевают, подсвистывают, смеются, грустят… С какой-нибудь симпатичной девушкой Евгений станцует несколько тактов, кому-то предложит бокал красного вина. Люди постарше узнают себя сразу. Переживают свою жизнь, тяжело насупившись, иногда смахивают слезу.

Это удивительное чувство причастности к той жизни, которую артист творит на сцене, устанавливая доверительно короткую дистанцию, подсказывая единственно верную исповедальную интонацию. В спектакле (редкий случай для этого жанра) у артиста есть точно найденный партнер: все зрители. Поэтому после спектакля кто-то утирает слезы, а кто-то задумчиво уходит, кто-то дарит цветы, а кто-то (молодые) хочет поговорить о жизни. Почему нельзя было просто взять и поехать в Париж? Денег подкопить и поехать… Среди зрителей начинаются разговоры, старшие объясняют и медленно расходятся.

Евгений Наумов в этом спектакле предстал как артист универсальный. Ему, мужчине огромного роста и атлетического сложения, мастеру спорта по ушу, поразительно удаются странные, чудаковатые, немного неуверенные в себе герои. Дар его — лирико-комедийный. Внешность — социального героя. Это создает поразительный контраст везде, где он играет. И он удивительно умеет располагать к себе. Ему начинаешь доверять сразу, с первой минуты его пребывания на сцене. Потому что он предельно серьезен, никогда не смешит, и ты не понимаешь, где расстояние между ним и ролью. Иногда это бывает очень смешно, иногда очень грустно.

В этом спектакле его герой, проживший перед нами всю свою небогатую событиями жизнь, уже перед пенсией узнает, что на фабрику пришла путевка в Париж. Просто невозможно смотреть на то, как истаявшая мечта вдруг снова манит героя. Как неловко и стыдно он падает на колени и умоляет отдать ему эту пришедшую в профком путевку, просит так, что за него становится страшно. Кажется, что он прямо сейчас умрет. А перед ним стоят всего лишь три табурета, и их ножки направлены на него, как дула. Его сборы в Париж, все эти хлопоты с характеристикой, которая возникает на огромном полотне со всеми печатями и со всеми непристойными, оскорбляющими достоинство человека параметрами, а ведь надо еще и приличный пиджак «достать», и туфли румынские…

И ты все время боишься, что он не долетит, умрет по дороге, так бешено колотится его сердце, так перехватывает наше дыхание. И вот он срывает этот занавес с характеристикой, а за ним — французская мелодия, а за ним — Эйфелева башня из тех же трех табуретов, и он расставляет по сцене знаки «своего» Парижа — пирамиду Лувра, Мулен Руж, Триумфальную арку, крошечные, кукольного размера, и от этого сжимается сердце. А его — на кладбище Пер-Лашез, а его — в музей Ленина на улицу Мари-Роз. Когда он, священнодействуя, пробует настоящий луковый суп, зал разражается аплодисментами. Наверное, потому, что ликующее счастье сияет на его лице. И невозможно не порадоваться этому счастью.

И вот заканчивается поездка, после которой действительно можно только одно — умереть, потому что жизненная задача выполнена. А может, остаться? С его-то почти парижским произношением, выученным с учительницей, которая никогда не бывала в Париже, по учебникам, которые написали люди, тоже не бывавшие в Париже… Но почему несколько раз мелькнул на экране, где-то сбоку, силуэт Эйфелевой башни, и как будто бы за колючей проволокой? Или показалось? Нет, снова мелькнул…

Финал рассказа и спектакля резко меняет ракурс зрения. Из очень узнаваемой житейской истории, смешной, печальной, но понятной, Веллер сделал невероятный, почти сюрреалистический прыжок. Вслед за ним этот прыжок делает и артист. Его герой слышит русскую речь переводчика и шофера, видит крышку канализационного люка с надписью «Кемерово». И Эйфелева башня никак не тянет на триста метров. И особняк, где закончил свои дни Мирабо, оказался из папье-маше. И речь одетых по-парижски людей перевита привычным русским матерком…

Декорация. Все — декорация, гигантский театральный задник: с крышами домов, кронами каштанов… Этот переход из быта в разреженный воздух трагедии происходит так внезапно и так естественно, что ты не успеваешь понять, что же произошло. Да тебе и не объясняют этого. Были же знаки. Не понял?

Наумов играет этот поворот так же естественно, только видно, что история его героя, Дмитрия Коренькова, закончилась. А артист Евгений Наумов медленно собирает разбросанные остатки Парижа, выливает на них остатки абсента, щелкает зажигалкой… И ровный розовый свет озаряет переломанные части Эйфелевой башни. «Не было никакого Парижа на свете. Не было никогда и нет».

Эта фраза принадлежит не только Веллеру. Наверное, она о тех, кто вдруг почувствовал резкую боль в сердце и понял: ничего уже не переменить. Париж, может, и есть. Но он где-то в другой, не нашей жизни. Можно и поехать туда, но споткнешься на какой-нибудь апельсиновой корке и увидишь до боли знакомый кемеровский канализационный люк или еще что-нибудь. Не для тебя он, этот Париж.

И вспомнишь Ивана Шмелева, безумно вглядывавшегося в крымский пейзаж: «Нет никакого Парижа и Лондона, пропал и Париж, и все».


Блог Петербургского театрального журнала