ДОМОЙ
РАCПИСАНИЕ
О ПРОЕКТЕ


facebook
вконтакте
twitter
Сквозь волнистые туманы

автор: Гюляра Садых-заде
событие: Левша


Мировая премьера «Левши» продемонстрировала технические возможности «Мариинского-2» и положила начало театральной истории Новой сцены.
«Валерию Гергиеву к шестидесятилетию» - посвящение Родиона Щедрина на титульном листе партитуры «Левши» на диво лаконично. Однако же внутри, в нотах есть и закодированное посвящение: анаграмма имени и фамилии дирижера, зашифрованная в звуках.
Опера, написанная по заказу театра, специально для Новой сцены, сначала была исполнена в концертном варианте, а спустя месяц, на закрытии фестиваля «Звезды белых ночей» предстала в сценической версии. Постановку доверили режиссеру театра Алексею Степанюку: он уже ставил «Очарованный странник» Щедрина, и получилось у него, по общему мнению, неплохо.
Сценическая премьера «Левши» стала знаком полной и бесповоротной легитимации и ввода в строй Новой сцены. Александр Орлов, сценограф спектакля, явил публике впечатляющие возможности передовой сценической машинерии. Отличный кастинг продемонстрировал способности певцов справляться с экстремальным, выписанном в запредельных тесситурах вокалом: особенно хороши были Адрей Попов(Левша) и Кристина Алиева(Блоха). Родиона Щедрина тем временем, окончательно перевели в разряд «живых классиков». Теперь в репертуаре Мариинского театра значатся три его оперы, пара балетов, а недавно его имя было присвоено новому Камерному залу, в «Мариинском-2».
Нечто подобное происходило в начале ХХ века с операми Римского-Корсакова, которые ставили в Мариинском театре с завидной регулярностью. И Валерий Гергиев, осознавая свою ответственность перед потомками, конечно, не мог не задуматься над тем, какой вклад внесет лично он в продолжение отечественной оперной традиции. Какие новые оперы будут связываться в истории с его именем, и –шире - с Мариинским театром новейшего времени.
Родион Щедрин, «русский европеец», с огромным багажом опыта и мастерства, обладающий специфически «щедринским», узнаваемым с первого такта языком, своеобычной, природно русской музыкальной «речью», подходил для исторической миссии идеально. Профессионал высочайшего класса, Щедрин пишет мощно, ярко, вылепливая характеристичные, броские типажи, накрепко спаянные с литературными первоисточниками. В его музыке запечатлены и возвышены до метасимволов интонации знаменных распевов, протяжные песни, дальние звоны, и разухабистая цыганщина. Щедринская ирония высвечивает актуальные и вечные беды русского мира мощным лучом «музыкального прожектора»; в его операх и балетах начинается вторая жизнь повестей и романов Гоголя, Толстого, Лескова: сюжеты актуализируются, а характеры, «остраняясь» оперной подачей, возвышаются до базовых символов русской ментальности.
Таков Косой Левша – тульский оружейный мастер, выпивоха, и талант-самородок, которого безжалостно раздавливает машина русского самодержавия – и никто не замечает потери. Левша повторяет судьбу сотен и тысяч «маленьких людей», так и не пригодившихся в родной стране. Поскольку и во времена Лескова, и сейчас личность – ничто, пылинка, в свете высших государственных интересов. Но еще печальней то, что сам народ считает такое положение дел нормой. Так было, есть и будет в России. И вывод, который делаешь в финале, совсем неутешительный.
Левша, умирающий в «Обухвинской больнице» для бедных, на смертном одре шепчет: «Скажите.. Государю… у англичан… ружья… кирпичом не чистят…» Безропотно сносящий удары судьбы, он не думает о себе – но только лишь об общественном благе и государственной пользе. Но иначе думает англичанин – «аглицкий Полшкипер». Разыскав в больнице умирающего товарища, которого обобрали, раздели и бросили умирать околоточные, он приходит в ужас: «Разве так можно! У него хоть и шуба овечкина, так душа у него человечкина!»
И в этом восклицании отражена ментальная пропасть, разделяющая Европу и Россию: там личность, и ее интересы превыше государства, у нас – наоборот.
Сценическое оформление спектакля принадлежит Александру Орлову – и, пожалуй, именно сценография стала главной удачей спектакля. Орлов мыслит глобально, емкими визуальными метафорами это ценное свойство вполне было проявлено в его давней «Пиковой даме», где несколько ступенек вверх и гранитный шар задавали образ и настроение холодного, чопорного Петербурга.
В «Левше» генеральной метафорой спектакля становится образ заснеженной России. Волнистая пелена мягко укрывает землю и смыкается с хмарью угрюмого низкого неба: под пеленою спит оцепенелая, могучая, покорная страна. Лишь вертикали верстовых столбов там и сям протыкают пушистое снежное одеяло. Да попирают слоистые снега глянцевые сапожищи самодержца, Александра I: он настолько велик, что голова его теряется в облаках: где уж ему разглядеть оттуда беды и страдания вверенного его попечениям народа?
Два мира-антагониста - Россия в снегах, и Лондон, утыканный красными телефонными будками - существуют симультанно, параллельно. Россия простирается вширь и вдаль. Лондон – тесный и суматошный, подсвеченный ядовито-зеленым светом, искушающий Левшу прелестями «аглицких» невест, выезжает целиком на платформе откуда-то снизу: он прижат, придавлен долу российскими просторами.
Особенно впечатляет сцена шторма на море. Черные тучи и серо-белые волны ходят ходуном, в сложном ритме, и эта полифония движения создает необычайный пространственный эффект: кажется, мир рушится в апокалиптической катастрофе. Вкупе с музыкой Щедрина, сцена бури становится кульминацией спектакля, высшей точкой напряжения, грозным предостережением, после которого следует спад, соскальзывание героя в небытие, в смерть. Лишь тоненький голосок Блохи (Кристина Алиева), трогательно закутанной в оренбургский платок, споет умирающему страдальцу колыбельную: «Баю-бай, баюшки, дарят гостинцы Ванюшке…»

Невское время