ДОМОЙ
РАCПИСАНИЕ
О ПРОЕКТЕ


facebook
вконтакте
twitter
Миф замедленного действия

Когда-то имена Олега Кошевого и Любови Шевцовой знал любой школьник. Со временем «Молодая гвардия» Фадеева исчезла из школьной программы, а в 90-е годы, в эпоху пересмотра советских мифов, герои романа появились на страницах публицистики: одни с азартом ниспровергательства подвергали сомнению сам факт существования подпольной организации в Краснодоне; историки посерьезнее кропотливо отделяли задокументированную правду от художественного вымысла и политических интриг. Сегодня, когда тоталитарное начало государственности маскируется под общественные интересы, когда высокие технологии породили изощренные информационные войны, когда обломки влиятельных идеологий прикрывают социальные страхи и возню в верхах, знаковая тенденциозная литература прошлых лет интересна не как предмет искусства, но как механизм влияния на умы, как средство искажения жизни, подверстывания ее под мифические лекала.

Именно сейчас, в эпоху военных конфликтов, переделки мира, атаки на свободу искусства, театр обратился к названиям, маркирующим идеологичность советской литературы: в БДТ на материале романа «Что делать?» исследовали природу фашизма, в «Этюд-театре» сыграли «ШКИД» с антиимперским запалом, а в «Мастерской» Козлова деконструировали «Молодую гвардию», обнаружив механизм государственной экспроприации частного подвига.

«Молодая гвардия» – это настоящий театр-экспедиция, театр-путешествие. Тот случай, когда внушительная продолжительность спектакля становится одним из эстетических измерений: четыре с лишним часа, проведенные в зале, ощущаются как насыщенное приключение, как приобретение собственного исследовательского опыта.

Режиссеры спектакля придумали действенную, логичную структуру: каждая из трех частей спектакля устанавливает новые отношения с романом Фадеева. Первый акт («Миф»), срежесированный Максимом Диденко, реконструирует эстетику эпохи, породившей этот текст. Второй акт («Документ»), в постановке Дмитрия Егорова, основанный на архивной работе, на изучении документальных источников, «оживляет» романных героев, переводя их из плоскости литературы в плоскость истории. Третья, самая короткая, часть («Жизнь») спектакля изучает дистанцию между нами сегодняшними и событиями тех лет. Спектакль, формулирующий себя в подзаголовке как «история мифа», изучает «молодую гвардию» многогранно: как факт истории, как факт искусства, как факт политики.

Первый акт – фактически, балет по мотивам «Молодой гвардии», воспроизводит суровый и пафосный монументализм дооттепельного искусства. Под минималистический саунд Ивана Кушнира молодые актеры, двигаясь слаженно и сурово, рисуют картины народного горя и народной гордости. Девушки с плотно сжатыми губами упрямо взмахивают головами, собирая длинные волосы в хвосты, поднимают с пола валяющихся, словно бревна, ребят. Протяжные напевы, народные и советские, сменяются частушечными мотивами. Спектакль, начавшийся с речи Сталина, периодически превращающейся в звериный рык и нечеловеческий вой, собирает все элементы той эстетики, в русле которой можно было писать или снимать о войне: торжественность и патетика, тема земляного, исконного, нутряного духа народа, налет фантастичности, превращающей людей в богатырей, а войну – в вечную битву добра и зла. Праведным богатырям противостоят карикатурные фашисты, вышедшие почти из комиксовой традиции: в нарочитых свастиках, с кровавой слюной, с резиновой трубой в руках. Самоотверженный Сережа Тюленин душит фашиста, подкравшись сразу, а показательная казнь превращается в какой-то сатанинский концерт: убитый немец болтается вниз головой, привязанный веревкой за ногу, как грозное предостережение врагу.

Слаженности и выстроенности первого акта мешает многозадочность: приходится не просто визуализировать миф, но и вкратце пересказать сюжет, опасаясь неосведомленности зрительного зала. Опасения вполне закономерны, но в итоге в первой части много иллюстративного, много однообразного, убаюкивающего пересказа. Здесь прорастают те темы, которые будут вербализированы в следующих частях – например, тема опасности, тяжеловесности мифа. Увесистый том закрывает лицо одной из героинь, обезличивая, сужая ее до романного образа. Рассказчик или модератор, во второй части превращающийся в Фадеева, взрывает пафосную пластичность первого акта, включая в происходящее зрительный зал. Предлагая подумать над темой подвига, он перебрасывает мостик в следующую часть, один из вопросов которой: каков должен быть объем героических и опасных для жизни поступков, чтобы государственная идеология, общественное мнение или художественная литература признали эту совокупность подвигом? Задаваясь вопросом, возможно ли сегодня что-то подобное сродни самоотверженности молодогвардейцев, он намечает третий акт, сосредоточенный вокруг эстетической и идеологической пропасти между 21 веком и сороковыми. Другое дело, что дискуссия с залом нуждается в жесткой внутренней драматургии: пока же неуверенный вопрос ведущего провоцирует зал на скучные стереотипы: вроде того, что раньше были смелые и бескорыстные, а теперь всех испортило потребительство.

Второй акт, поделенный на несколько глав, тоже растекается по параллельным сюжетам. Как будто фокус зрения несколько смещается, и тема судьбы художника и его отношений с государством, с собственным вымыслом и с совестью, становится не менее объемной. Театральный Фадеев (Максим Фомин) движется к самоубийству, пока сюжет его книги проверяется на документальность.

На сцене – несколько табуреток, настольные лампы (художник - Евгений Лемешонок). Отрывки из дневников и писем молодогвардейцев, в значительном объеме цитируемые в спектакле, спорят с романным пафосом первой части. В дневниках взрослеющих мальчиков и девочек – первые влюбленности, разочарования, надежды. В дневнике Ульяны Громовой, активистки, отличницы и комсомолки, а в общем, явной «ботанки» – сплошные переживания по поводу общественной пользы и собственных педагогических амбиций. Сплошные цитаты из мудрецов и вождей. Предсмертные записки – такие же бесхитростные и простые, даже в них много детского, из взрослого – только упрямое мужество и забота о чувствах близких. Пока герои в этом, не романном, в бытовом, скорее, пространстве, пишут свои записки, молчаливый Фадеев ходит по темной сцене с фонарем, высвечивая лица будущих своих героев.

Кажется, что спектакль иногда «захлебывается» в обилии тем, не успевая выстраивать связки между ними: постепенно тема молодогвардейцев уходит в тень, уступая место истории самого творца, с его карьерным взлетом, тотальной раздвоенностью жизни и самоубийством. Но вдруг «молодая гвардия» снова врывается в спектакль с несколько сумбурной главой о предателях.

В сухом остатке – две важные, своевременные мысли. Обе – горькие: одна – о том, как собственное государство оказалось страшнее врагов. Первое следствие сделало Олега Кошевого комиссаром «молодой гвардии», а Виктора Третьякевича (в романе Фадеева – Стахович) – предателем. Все оказалось неправдой, но попытки усомниться в мифе привели к тому, что выжившие молодогвардейцы отреклись от собственной правды, каялись и писали верноподданические воспоминания с благодарностью властям. Вторая – о том, как уравненные в своем подвиге и в страшной смерти ребята были расставлены на пьедестале в соответствии с новоизобретенной иерархией. Одна из самых сильных сцен спектакля: называют фамилии, сведения о смерти, о наградах, надевают бирки. Кто-то – герой, у кого-то звезда, у кого-то – почему-то, по иезуитской логике чиновников, – ничего. Застывших людей переносят к стене, из пространства жизни в пространство мифологии.

«Молодая гвардия» получилась еще и о бесконечной войне: финальный акт, с фотографиями из Краснодона (Луганская область), с текстами казенных экскурсий, повторяющих уже обессмысливающиеся слова, превращающие живое в мертвое, – фиксирует дьявольский фокус истории, вернувший войну и смуту в эти места. Дома, улицы, холмы, связанные с именами молодогвардейцев, в новейшее время приобретают новую суровую биографию. На видео молодые актеры, только приступающие к работе над спектаклем, смущаясь признаются в собственной неосведомленности: где этот Краснодон, кто такие эти молодогвардейцы... В конечном итоге, густой замес этого хаотичного и сумбурного спектакля – про то, как рвутся связи, как рассеивается живая история, отчужденная от человека, засушенная в мертвых и агрессивных идеологемах. У нее уже нет шансов стать уроком или памятью, только агиткой, порождающей в будущем не скорбь, но новую агрессию.


Teatral-online.ru